chancho_triste

Друзья,
Я немного затих. Хочется попробовать что-то спаять в прозе. Сижу. Пробую. Может быть получиться. А может нет. Всем привет из погреба.

О, дни мои, прошедшие в тоске!
Они, как девочка, прибитая к доске,
смешали кровь и дерево, и больно
висят внутри на тонком волоске.

А дерево то – жёлтая сосна,
смолистая беззубая десна,
напоминает гроб неумолимо
и будит сердце этим ото сна.

А девочка та – тихая любовь,
бывает раз и не бывает вновь,
не вырастает ни во зло, ни в правду,
но вечно смотрит, поднимая бровь.

И смерти страх, и за любовь боязнь -
моя тишайшая, тоскливейшая казнь,
портрет пугливой жизни, что икона,
висящая в углу, где отродясь,

никто и не молился. Полумрак
икону эту прячет от зевак,
прекрасный этот поросячий бисер,
святыню эту для чужих собак.

Но есть надежда, что когда-нибудь,
качнётся мира золотая грудь,
и рухнут все амбары, где хранилась
прекрасной жизни истинная суть.

И только то, что чахло по углам,
потом найдут по ямам да холмам,
и разглядят в находках этих чудо,
которого я в них не видел сам.

И в пятнах крови на доске пустой
они узнают жалкий профиль мой
и будут думать: “Должно, это ангел,
лицом прижался к рамке золотой”. 

Или - "За всех страдающий Христос
кровавым потом в дерево пророс",
и станут в пятнах различать страданье,
глаза и рот, и волосы, и нос. 
 

 Друзья, пока я здесь в Сибири сейчас не имею Интернета, а мороз минус 39, maccolit потряс новостью, что книжка моя уже есть on demand, то есть, если сильно требовать, то должны дать. Подробности и красота обложки тут - http://shop.heliconplus.ru/item.php?id=509.

В общем, я поражён.

Жила-была на свете Беатриче
и голову свою на шейке птичьей
носила как цветок, расцветший до поры,
который жив, пока ветра добры,
и солнце дарит ежедневной пищей,
обильно проливаясь на бугры.

Она ходила так, храня на грудке плоской
кулон, подвешенный на шёлковой полоске,
а на кулоне – ангел в золотом.
И оттого, что редко покидала дом,
была она как будто бы из воска,
и жилки в воске трепетали том.

Кормилица её, мудра и пухла,
ей каждый день раскладывала куклы,
оберегала от сторонних глаз
и говорила: «Близится тот час,
когда придут мужья, грубы и смуглы,
прекрасны в профиль, страшные в анфас,

и золотом, и кровью пахнуть будут,
и сердце принесут тебе на блюде,
и ты тогда не оплошай, смотри,
их обещания дели на три,
и подложи чего-нибудь под груди,
и щёки алыми румянами натри.

И тут, гляди, не увлекись беспечно
тем, с кем потом соединят навечно.
А тот поэт, он только и горазд,
ронять слова в небесный тонкий наст.
Из Ада он тебя спасёт, конечно,
но этот Ад он сам же и создаст».

И Беатриче тихо улыбнулась,
и ангела в кулоне покачнула,
седьмую заповедь прочла и со стола
взяла распятие – подобие орла.
А по утру она всех обманула
и, точно свечка, вздрогнув, умерла.

Она под юбкой не носит белья
и всем говорит об этом.
Бойфренда – пьяницу и кобеля –
радует редким минетом.
Курит длинно, отставив мундштук,
точно выколоть хочет глаз
небесам (там, наверное, тысячи штук
этих глаз всё равно), и в час
ночной, засидевшись в кафе,
легко притворяется смелой.
И капли вина на её рукаве
неприятно заметны на белом.
Ей нравится осужденье в глазах,
не слишком красивых прохожих,
она его принимает за страх:
осужденье и страх – похожи.
Она играет себя саму
в кино, придуманном кем-то,
и ей хорошо в сигаретном дыму,
с Parlament’ом или с Kent’ом.
И бог её — это vogue, он строг.
Иконы его – повсюду.
И шёпот его, как холодный пирог,
лежит на серебряном блюде.
И надо бы есть, но она не ест,
и прячется в дыма клубе:
У vogue’a много таких невест,
и каждую он не любит.
А мир, что корка, лежит на ней,
как толстый, чужой мужчина,
который лижет её всё сильней
и пальцами давит на спину.
И лучше не думать, чем верить и знать,
и лучше быть гордой, чем мордой
упасть на пропахшую пеплом кровать,
выпрашивать душу у чёрта,
а он не будет её отдавать,
говорить, что сделка есть сделка,
мол, поздно, раз, и нелепо, два,
и нечего строить целку.
И так до утра. И когда по стенам
погонятся зайцы за змеем,
она сможет только мычать и стенать,
а плакать навряд ли посмеет.
 

I.
Ты знаешь, мне всё ещё снится:
качается белый ковчег,
и твой воротник пахнет мокрой лисицей,
и давит на липкие наши ресницы
тяжелыми хлопьями снег.

Вокруг чернота, да и как же иначе?
Окончился мир и погас.
Но кто-то нас в пазухе вечности прячет -
колючей, овечьей, сырой, негорячей -
И нас для чего-то он спас.

А тучных снежинок немая отара
бредёт и бредёт сверху вниз.
Из тварей спасённых одна только пара,
мы молча стоим, и движение пара
из губ выдаёт нашу жизнь.

Ты яблоком пахнешь, упавшим в сугробы,
и щёки красны и вкусны.
Ребёнок глазастый, смешной, большелобый,
я знаю теперь, что вовеки, до гроба,
ты будешь дышать в мои сны.

Дыхание будет ложиться, что иней,
ресницы мои обнимать,
и таять, и гаснуть, и капелькой синей,
слезой непонятной, тончайшей из линий,
в холодную падать кровать.

II.
Пусть наши давно разбежались дороги,
но в волнах тяжёлых, как жир,
тогда не в расплод сохраняли нас боги,
а чтобы любовь родилась и в итоге
собой населила весь мир.
  

1.
Как будто Новый год. Война
петард и фейерверков. Склока
Петрарки с Фейербахом, Локка
с Кандинским, Гоголя с Толстым,
их всех - с тире и запятыми,
со всем, что может мир разъять,
сравнить, соединить опять,
оформив в предложенья. Счастье,
что это — кутерьма на полке,
и в ход идут еловые иголки,
а не чернильницы и тела части.

2.
Слова напрасны. Вообще язык —
попытка прорицать число посредством звука.
Число есть смысл, а звук – томленье уха,
попытка мир включить и не отдать.
Но отдавать придётся, ибо рать
колючих букв извергнута поэтом
и обрастает, как скелет, сонетом
и скоро станет жить и убивать.

3.
Однако что делить? Темно. Слова
напуганы и разбрелись по норам,
и мысли растекаются узором
без форм и звуков. Горькая трава
растет повсюду. Первая глава
какой-то повести летит по косогорам,
и ангелы клеймят её позором,
и книгу разбирают на дрова.

4.
Поэт есть расстоянье между Богом
и чистыми листами на столе.
Но есть минуты в предрассветной мгле,
когда ничтожно это расстоянье,
из окон кельи видно мирозданье,
и воздух чист и хрусток, как строка.
Тогда поэт напрасен, и рука
его лишь чертит знаки препинанья.

Это старое. Кое как доляпанное наконец.

Дяденька на лошадке
по небу скок поскок,
по-над льном качающимся,
под луною катающейся,
кривенькой на один бок.

Кричит:
«Ко льну ли прильну,
кольну ли луну
острым копéйком,
иль планету ину
растопчу, как копейку,
иль ногой её пну!»

А грозный-то сам,
кровь по чёрным усам,
а улыбка червива,
извивается криво,
говорит: «Вот ужо будет вам!»

И тычет, и тычет копéйком-то в луну.
И гычет, и хнычет, и катается по льну.
А луна шипит да соком брызжет.
И в боку у неё — то ли рот, то ли грыжа,
и кровь жёлтая заливает всю сторону.

А Машенька дяденьке говорит: «Дядечко!
Яичко бы что ли съели, посидели на лавочке,
сахару бы пожевали да яблочко,
облачко бы погладили, надели тапочки,
чаю бы попили да легли на печку,
поспали бы – угомонили сердечко».

И дяденька говорит: «Ой, и правда, чадо.
Что это я разошелся, чего мне всё надо?»
Подскакал на конике к своим хоромам,
а в хоромах тех – как всегда – никого дома.
Прислонил копéйко в холодных сенках,
пальто повесил на крючок на стенку,
сел на лавку, посмотрел в оконце,
помолился, вздохнул и зажёг солнце.

А потом попил молока.
И утёр с усов пенку.

Несу по сугробам, по дорожкам,
скользким, обледенелым,
тело своё понемножку
и часто роняю тело.

Под курткой скрываю свёрток,
его берегу наипаче,
а в свёртке, под тряпкой потёртой,
баночку с совестью прячу.

Они же сказали:
«Не знаем,
возможно, не всё так плохо.
Посмотрим, поизучаем.
Чего раньше времени охать?»

Сказали:
«Неси. Такое
в практике было и прежде:
похоронят уже, упокоят,
а окажется – есть надежда».

«Собери, - говорят, - с полстакана,
с полчашки хотя бы что ли.
Вечером, утром рано,
больно когда и без боли».

«Посмотрим. Куда торопиться?
Сужденья бывают обманны».

Улыбками трогали лица,
вынимали часы из карманов.
Одежды их белые вились.
Искрились ланцеты, пинцеты,
под которыми шевелились
безнадёжные пациенты.
Пели негромкое что-то,
мясо чужое кромсали,
не попадали в ноты,
но в сердце – всегда попадали.
И вежливо мне намекали,
что кончилась наша беседа:
четырёхрукую Кали
свежим кормили обедом.

Они сидели, нахохлившись, точно голуби
на проводах и молились Богу ли,
или просто бормотали что-то под нос.
Под ними сидел и чесался пёс.
Лошадь жевала холодный овёс.
Куст рябиновый рос.

- Холодно как-то, - сказал Гавриил.
- Ноябрь, - ответил ему Рафаил.
- Всегда так, - отметил Варахиил.
Михаил, зацепившись мечом за провод,
вызвал подобие молнии и ничего не сказал.
Азраил, помолчав, произнес:
- Есть повод
подумать, что это гроза.
- Но гроз в ноябре не бывает. Апрель -
дело другое, - сказал Анаэль.
- Апрель или май, - подтвердил,
кутаясь в перья, Иегудиил.
- Весна, конечно, другое дело, -
заметил Рафаил и подышал
на пальцы, - Жить белым на белом –
всё равно что исчезнуть.
- Душа
снега не хочет, - сказал Селафаил.
Малик произнёс:
- А представьте, как будет
здорово летом:
яблоки, клевер и молоко.
- И станут ходить весёлыми люди,
добавил Харут, а Марут легко
начал качаться на проводах.

А Михаил - как всегда,
сидел у рубильника,
трогал печать.

И подумав,
решили тогда, что да -
мир
сегодня
не выключать.

Точно Ганнибал, переваливший через Альпы,
я перевалил через середину жизни, растеряв половину войска.
Мысли, шевелящиеся под скальпом,
создают лёгкое щекотание мозга,
но они вряд ли походят на план наступленья.
Я смотрю в сторону зелёных холмов и вижу:
оливы склонились в приступе лени,
и воздух над ними распластан недвижим.
Бог его знает, где этот Рим. Может, к югу?
Туда так стремились слоны, замерзавшие на ледниках,
цеплявшиеся хоботами друг за друга,
и всё равно не способные устоять на ногах.
Всё самое грандиозное не доживает и до середины дороги.
Всё самое худое как-то держится и продолжает брести.
Я это понял и вышел с немногим,
с тем, что только и мог спасти.

Когда твоя жизнь — это только перемещенье,
дорога становится заменителем судьбы.
Но изредка всё же сердце защемит,
когда вспомнишь, как были цветы голубы,
выросшие каким-то чудом
среди альпийских белых снегов,
как их жевали с тоскою верблюды,
как в пропасть швыряли своих седоков,
и эхо легло в пропастях и долинах,
и досталось увидеть одному из пяти,
как солнце свисало на лучиках длинных
и не давало сквозь небо пройти.

Я вам уже, наверное, надоел, но все же...

Лицо своё в стекле согнувши,
я был преображён в грибок:
мой нос приплюснулся, а уши
куда-то разбежались в бок.

- Ха-ха, ха-ха! – вскричал от страха.
- Ха-ха, ха-ха! – услышал крик
какой-то девушки в папахе,
приросшей плотно, как парик.

Я посмотрел в её глазницы,
и в тех глазницах видел вздор:
луну, висящую над Ниццей,
холодной площади простор
и статую какой-то птицы,
клюющей семечки и сор.

— О, дева, - я сказал ей. – Дева!
Зачем вам здесь прослыть грибком,
когда могли бы королевой
вы стать свободно и легко?

Она сказала:
— Сударь, знаю,
судьба иная ждёт меня.
Я непременно ожидаю
явленья принца и коня.

Мы засмеялись. Стало мило.
Мы шли вдвоём из зала в зал
и утюгом любви прямили
неправду выпуклых зеркал.

I.
Провода, вода и – да,
водка, ода и, — О, да! –
есть еда, для тех, кто выпить,
хочет так, чтоб таки да!

Таки ток бежал и тёк.
Таки был в проводке ток.
Таки водка бы пилась
и искрилась, и лилась
вдоль по горлу на восток!

Это ода. Это — хрясь
по мозгам, чтоб сразу в грязь,
сразу в хлам. Такое горе
будет тем, кто отродясь
ни трудяга был, ни князь,

им и водка невдомёк,
тем, кто под дождём промок,
провода пытаясь горлом
сжать в трепещущий комок.

Им ни в жизнь не угодить,
если вечно уходить,
если, так их всех етить,
нам за водкой - уходить.

II.
А когда течёт по горлу,
на восток течёт река -
мужику сжимает горло
когтем розовым рука.
Мужику сжимает горло,
и рыдает мужичок,
что судьба его прогоркла,
и внутри живёт жучок.

- Ах, жучок, ты мой жучок,
ледяные усики!
Что ж ты шёл и сразу — чпок,
кверху ножки в трусиках?
Я ль тебя не баловал,
не кормил конфетами?
Что ж ты умер наповал,
рухнул кверху кедами?

И так рыдая, придет к просветлению.
Реку запрудит, поедет на север,
выроет погреб, построит селение,
корову напоит, скосит клевер,
заготовит пшена, овощей, ребятишек,
в штанишках дырявых бегущих по полю,
согреет, утешит, расчешет, утишит
какую-то бабью тяжелую долю,
какое-то горе поймёт и расскажет,
какую-то песню поймёт и разучит,
какую-то руку подставит – а как же! -
какую-то бабу с мужем разлучит.
И ляжет, и скажет:
- Вот я совершился!
И ода мне будет звучать над простором,
о том, как однажды я водки напился,
о том, как увлекшись глухим разговором
с товарищем пьяным, я думал о вечном,
и смыслом тяжелым и бесчеловечным,
как ржавой лопатой я был изувечен.

И вся энергия страны
стечёт в ботинки сквозь штаны,
и будут щёлкать провода,
в местах, где капнула вода,
и, взяв за грани стаканы,
вдоль гроба встанут пацаны
и будут так стоять всегда.

И это ода будет.
Да.

В моих устах струится алый сок –
в них мяса спрятан розовый кусок,
который называется «язык».
Я мясом этим говорить привык
и песни петь, открывшись на восток.

А в голове моей лежит пчелиный воск,
который воск, но в то же время - мозг.
И в нём ячейки, и в ячейках – суть,
стихи и пчёлы, и другая жуть
в нектаре плавают, добытом из мимоз.

В моей груди трепещет алый сом,
и бьет хвостом, и, превращаясь в ком,
потоки влаги красной гонит взад-вперёд,
усами плещет, открывает рот
и колет рёбра острым плавником.

И где-то там куском карандаша
торчит внутри тщедушная душа
и чертит знаки на стенах моих
(но изнутри), и сом читает их,
и плачет, умирая не спеша,

и видит сон о водах голубых,
и воск, растаяв, прячет пчёл любых,
и сом ложится, грифелёк кроша.

Не то что люблю тебя,
но как-то страшно не люблю без тебя.
Без тебя — страшно,
с тобой — ничего, не страшно.
Нет, не то чтобы ничего не страшно,
а так — страшновато, но можно терпеть.
Очень важна запятая:
она висит золотая,
холодная, точно смерть,
всё от всего отделяя,
и будет так вечно висеть.
Ведь

не то что люблю тебя,
но без тебя — как бы валяюсь без ножек,
поломанный чижик, сломанный ножик,
заводная игрушка — а ключик потерян,
всем доволен, во всём уверен,
но как-то неловко без ножек
всё же

не то что люблю тебя,
но как-то в тебя провисаю
всей поверхностью сердца,
сердцем в тебя стучу,
и те килогерцы
возвращаются эхом,
я слушаю звук — и молчу.
Потому что, прижавшись к плечу,
в этот миг ты в груди моей трогаешь дверцу
и, знаешь, — я рад проскользнувшему в дверцу ключу.

Не то что люблю тебя,
но как-то скорей не любить не хочу.
И каждый предмет проверяю,
каким бы он был,
если б не было рядом тебя,
как бы в мире я жил,
и тебя не любил.
Как бы плыл,
как бы выл,
и не знал, чьи удерживать руки,
как бы мёртвой коробкой на улице стыл,
а внутри — только темень и звуки.

А они говорят:
Вор с ворихою и ворёнком
на калужской дороге, а с ними — чернь.
И папежский крест на ножке тонкой.
Что же делать? Что же делать теперь?

А им говорят:
С нами Бог, он с нами,
Он же любит тех, кто умеет терпеть.
Мы вора с ворихой удавим руками,
и ворёнка с ними. Вот что делать теперь.

А они говорят:
Ну, вор — то пригоже.
Но вориха-то — баба. А ворёнок — дитё.
Разве этих Бог тоже велит изничтожить?
Разве этих Бог тоже велит на костёр?

А им говорят:
С нами крест и сила,
и в силах Господь, и архангел в седле.
И дитю тому — всё теплей в могиле.
И бабе той — всё помягче в земле.

А они говорят:
С нами Бог, да в нас ли?
С нами силы, и сполохи, и кометы — что град,
и знамена, и знаменья. Только погасли
свечи в ладонях и никак не горят.

А им говорят:
Что вам свечи да песни,
если церкви в огне, от кровей стал наст ал.
Или вам быть под волею вражьей прелестней?
Или час нашей правде последний настал?

Так стояли они. И бранились, и ждали.
То сжимали топор, то вздымали кресты.
А вокруг расстилались свинцовые дали,
а вокруг шевелились, как пальцы, кусты.
И тоскливая дума, хоть делалась глуше,
только всё же давила внутри да извне:
что ж, всегда будет так — полагать свою душу
за других так, что вечно гореть ей в огне?

Сохрани меня, Господи, от того, о чём я мечтаю,
и к чему стремлюсь — от того оборони,
и когда за шиворот понесёшь над пропастью к Раю,
смотри не оброни меня, не оброни.

И когда буду кусаться, царапаться, драться,
проклинать Тебя, Ты продолжай терпеть,
и пальцам своим не позволь разжаться,
любви своей не позволь ослабеть.

Потому что, Ты знаешь, за мокрую холку
нас, безродных бродяг, трепи не трепи,
не будет ни верности, ни ласки, ни толку,
но раз однажды пустил к себе в дом — то терпи.

Тихо в аду.
Даже совы замолкли.
Даже угли не тлеют, огонь не трещит.
Даже крысы не ходят, и спрятались волки.
Даже в шее затёкшей не скрипнут хрящи
в ту минуту, когда утомлённые лица
поднимаем к той бездне, что виснет вверху,
где как будто должны небеса находиться,
но лишь звёзды торчат, как поганки во мху.
Где сейчас сквозь лохматую зимнюю темень
тихо-тихо, чуть громче дыханья в ночи,
голос будто поёт и летает над теми,
кто внизу открывает окно и молчит.

И подобно отцу, что стремится услышать
у ребёнка, что умер секунду назад,
слабый пульс,
мы почти не живём и не дышим —
только слушаем и закрываем глаза.
И себе говорим: «Ну, конечно же, точно,
кто-то есть где-то там, кто-то там ведь кружит.
Кто-то там ведь поёт. Он нас любит заочно.
Даже здесь, даже так, стало быть, можно жить».

И затем эту слабую душу надежды
мы несём на руках от окна до окна,
в золотые её одеваем одежды,
чтобы только всегда оставалась она.
И не просим воды для измученных жаждой,
ни чудес, ни любви для привыкших страдать,
только молим тайком, чтобы ночью однажды
померещился нам тихий голос опять.

Осень.
И нужно писать про осень.
Видишь — сотни поэтов по листьям опавшим идут.
Шорох этот взлетает и падает с грохотом оземь,
и лежит, как плита, на кусочки рассыпавшись, тут.

Осень.
Время петь одиночества длинные песни.
Слышишь — сотни поэтов тихонечко тянут: «Приди».
Точно гул комариный висит эта песня, и кажется всё бесполезней
и протягивать руки, и сердцу стучаться в груди.

Только мы не послушаем этого гула сырого.
Только мы убежим из-под шороха серых аллей.
В этой осени красного мало и нет ничего золотого,
и приделаны тучи к блестящему небу на клей.
Их содрать — ерунда. Декорации делал не мастер.
Декорации делали сотни поэтов, неловких с пилой.
Мы крушим эту хилую осень на мелкие части
и сдираем прилипшее облако — слоем за слой.
И когда за разбитым картоном появятся звёзды,
и хрустящая темень набьётся в дыханье и станет скрипеть,
снимем с белых деревьев снежинок холодные грозди
и положим на сердце, чтоб больше не смело болеть.

Друзья, это уже третий стих за два дня. Что же такое? На меня не похоже. :)

Еще одна история на сегодня.

Жил
Нил.
Других дразнил
своей манерой медленно катать слова и мысли,
подобно как река, которой назван был,
катает камни медленно по руслу.
Числа
любил.
Он складывал их, удивляясь тайне,
что бесконечность так с нулём похожа,
рассказывал родителям, тревожа
их этими открытиями крайне.
Они его отдали в школу при мехмате,
чтоб в русле тёк у Нила ум капризный,
так отдан был Константинополь при Мехмете
Втором
солдатам и очищен от излишней жизни.
Нил приносил пятёрки.
Все гордились.
Хвалили Нила педагоги.
Все кивали.
А Нил, домашку сделав,
на пригорке
у дома шёл смотреть,
как по дороге
машины грузовые проезжали.

И вот однажды он домой не возвратился.
Ни вечером, ни утром.
Крики, слёзы.
По радио родители просили
найти ребёнка,
сыпали угрозы,
мольбы бросали,
всё напрасно.
Мудрый
кто-то сказал: «Поставьте что ли свечку».
Они ходили, ставили,
внезапано, как овечки
покорные,
с надеждой верили в любой намёк надежды,
ходили к экстрасенсам,
в «белые одежды»
какие-то вступили
и ещё в четыре секты,
молили Бога, пили.
Их выгнали за равнодушье к культу.
По «скорой» отвезли отца с инсультом,
а мать хотела резать вены, но — остановили.

Они сидели.
Думали о Ниле.
И говорили:
«Нилу ноль
напоминал про бесконечность.
И наше ожиданье бесконечно,
но и оно — равно нулю»
И обнялись, и плакали, и боль
вдруг стала уходить
(хоть, не ушла, конечно,
но стало легче жить).
И говорили: «Как мы постарели».
И гладили друг друга по щекам,
и целовали губы,
сердце в сердце грели,
и снова кровь текла по скрещенным рукам.

И через девять месяцев они родили Ольгу,
характером похожую на Волгу
и цветом глаз зелёно-голубым.
Дарили ей своё дыханье гроздью,
а люди думали: «Ребёнок поздний —
особенно балован и любим».

Все вместе по субботам на пригорок
они ходили, где средь блёклых жил
кустов и трав
жил
Нил
когда-то.
Где с холмов
стекала, не спеша,
подобно Нилу Нилова душа
свободная от горя,
между глыб
и где-то далеко впадала в море,
чтоб домом стать для океанских рыб
и солнце греть
в одной из акваторий.